Понедельник, 23:42
Главная / Возвращение

Возвращение

16.09.2016 12:21
Возвращение

ВОЗВРАЩЕНИЕ

I

— Станция Кысляковка… Гражданы, выходымо… Кысляковка… Поизд стоятымэ дэсять мынут…

Прохор вздрогнул и открыл глаза. Машинально зашарил вокруг себя по деревянному отшлифованному до блеска лежаку нижнего яруса. Рядом ни кого уже не было. Отерпшая, словно ставшая деревянной рука не слушалась и тщетно пыталась ухватить связанные как переметные сумки две замызганных торбы сшитых из домотканой грубой ряднины. Глянув в забитый суетливыми людьми проход вагона, Прохор второй рукой потеребил бесчувственные пальцы, пока не ощутил покалывание под ногтями и прилив пульсирующей горячей крови в омертвевших фалангах. Достав кисет свернул самокрутку и, послюнявив ее, сжал, обветренными с потрескавшимися заедами по уголкам, губами:

— Собака! — негромко промолвил Прохор. Чиркнув серниками, глубоко затянулся клубом желтовато сизого густого дыма, — Гныдота пьяна… Просыв ж ёго штовхнуть завжды.

В проходе поредело. Прохор, об ноготь притушил цигарку и торопливо засунул окурок за повытертый, с залысинами по краям, околыш некогда богатой курпеевой папахи. Легко подхватив ожившей рукой, полупустые торбы и громко стуча коваными каблуками, он прошел в заплеванный грязный тамбур. Рыжий заспанный кондуктор, разя перегаром, безразлично кивал и натянуто улыбался лакейским оскалом, сходящим пассажирам. Прохор, плюнув ему под ноги, одарив злым поглядом, не касаясь спущенных чугунных ступенек, спрыгнул на утоптанную пропитанную креолином землю. Вытирая запачканную о поручень ладонь полой черкески, он обернулся, чтобы выматюгаться, но глянув на ноги кондуктора, который торопливо затирал плевок старым порепаным ботинком обутым прямо на голые отдающие синевой ступни, покрытые редкой рыжей щетиной, торчащих из «подстреляных» черных затасканных форменных брюк, сдержался. Прилив веселости заглушил злобу, и Прохор небрежно бросив кутавшемуся в бушлат кондуктору: — Ну, бувай! — перекинул через плечо поклажу и резво зашагал к зданию зашарпанной облупленой, неухоженной станции.

Солнышко уже выглядывало над кронами деревьев и по весеннему сладко припекало. На отсыпанном щебнем, в вперемешку с мусором, перроне, разноголосо кипела жизнь:

— Пирижкы с квасолею та с пытрипкою, бырить люды покы ще горячи…
— Таранька нэ солона, з икрою, жирна — аж тэче, наскризь свитыця…
— Насинья гарбузянэ та сояшне цёгогодняшнэ…
— Сам ты прилый…
— Тю-ю дурра бульката…
— А ось и на похмильля цила чэтвэрть зильля, куму чарочку нэ вэлычку на закуску щей и яечко, а хто визме два стаканчика – тому й сальця з молодого кабанчика…

Прохор остановился и сглотнув подступившую слюну ощутив нестерпимый голод, Достав из папахи недокуренный окурок, экономя серники он подкурил его у пускающего дым стоящего с костылем поодаль, одноногого подвыпившего улыбающегося солдата с георгиевской медалью на распахнутой грязной шинели.

— Какого полку, служивый? — бесхитростно спросил солдат.
— 2-й Уманьскый по сполоху пийшов, а потим поносыло…
— Главное целай, а меня ваши зелёные казачки располовинькали, — солдат незлобно гоготнув, закашлялся и сплюнул. — Под Тихорецкой шлялси… Куды направляишси то?
— Щастя бильшего шукать.
— Смотри не растеряй сваво. — солдат вновь оскалился и добродушно проводил взглядом Прохора.

Избавив хозяина от шумного дразнящего запахами перрона, ноги послушно понесли Прохора ведомыми с детства дорожками.

II

Возле бывшей конторы купца Тришкевича, напротив кирпичной бакалейной лавки, на которой теперь красовалась корявая вывеска «Скабяныи тавары и разнае» изготовленная местным умельцем, среди гор мусора, стояли шесть – семь подвод, груженных новыми дубовыми бочками, ящиками с гвоздями и скобами, мешками и прочей дребеденью. Возницы, большинством своим преклонного возраста, по-видимому из казаков, дожидались своей очереди на разгрузку. Они, разложив на одной из бочек, поставленных «на попа», нехитрую снедь, неспешно жуя, поочередно прикладываясь к горлышку баклаги, покрякивая и вытирая рот рукавами бешметов и чекменей, при этом вели негромкую беседу. Два иногородних возницы и молодой кашляющий небритый солдат в самодельной куртке из старой с обрезанными полами шинельки, сидели отдельно и тоже поглощали свои домашние подорожные припасы.
Прохор подошел к старым казакам и кивнув поздоровался.

— Доброго здоровьячка вам дядичкы, прыятних вам закусок та шидрои пидлывочкы.

Бегло осмотрев его с ног до головы и обратив внимание: на поношенную подлатанную черкеску, перетянутую потертым, но с богатым набором серебряным кавказским пояском, с торчащими в полупустых газырницах головками потускневших кабардинских газырей, вылинявший шелковый бешмет, высокие крепкие казачьи сапоги, возницы почти хором ответили на приветствие.

— И тоби, сынок, хай Господь дасть здоровья, сидай до столу не стий як тополя у поли.

Прищурив глаза, ласково посмехиваясь в усы и похлопывая по дну перевернутой бочки, деды жестами предлагали разделить с ними трапезу.
Прохор, не дожидаясь повторного приглашения, снял папаху, перекрестился и присел на пододвинутый кем - то старый но еще крепкий ящик.
Пожилые станичники, одобрительно загудев, подали ему шмат хлеба с уложенными на него кусочками розоватого с толстой прослойкой сала. Молча указав на, порезанные вдоль, зимние бочковые огурцы и помятые перекисшие помидоры, с интересом стали наблюдать, как пришлый охотно уплетает поданное угощение. Прохор, понимая, что от него ждут некоторого пояснения его неожиданного появления, и в то же время, осознавая, что не может оторваться от пищи, благодарно смотрел им в глаза и поспешно пытался проглотить пережеванное. Продавив в себя еду, и запив холодным резким квасом из баклаги, он, отдышавшись, еще раз поблагодарил новых знакомцев и представился:

— Прохор я, Андрия Кутьнёго сын старший, той шо з Билого хутира Уманьского куриня. Отмантулыв на клятои вийни, одлэжав у гошпытали та оцэ й брэду до батька з мамкою. А бильш и никуды…
— Цэ крывого Андрия, шо биля грэбли живэ?
— Ни-и, то дядько мий троюридный, вин Мыхайловыч, пасичник . А мий батько шорнык, Сергия - Рэпаного сын, той шо чоботы колысь то шив.
— А-а-а, чеботы твого дида идоси надиваю по празныкам, додильный був чобитнык. А жинячи яки чобиточки тай гуцулочкы робыв, и жинци моей и нывисткам… Було-о…

Возчики оживились и, перебивая друг друга стали вспоминать, кто каких сапожников и скорняков знал…
Нахваливая каждый своих знакомых и выставляя вперед ноги взутые в чувяки, сапоги и постолы. Казалось, что им до Прохора, уже, не было ни какого дела. Они кричали друг на друга, и стремились схватиться навкулачки, хватая близстоящего собеседника за шиворот, и в то же время, тыкая, то пальцем, то рукоятью батога друг-другу в лицо не преступали черту дозволенности в этом всеобщем споре…
Прошка же насытившись, сидел, упершись спиной в бочку-стол и смакуя квашеное забродившее яблоко, усмехаясь про себя думал: «Слава Богу, ось я и дома!»
Спорщики так же быстро и угомонились, как и завелись, и опять степенно оглаживая всклоченные бороды и усы стали интересоваться, где и как воевалось Прохору и под чьим командованием состоял, заразом рассказывали и о своих сыновьях, и о живых и о згинувших на фронтах мировой и гражданской воин. Походя, означили что, первый разгрузившийся, из тех, кому по пути, возьмется доставить до дому служивого и пораненного казака.
Ждать пришлось недолго. Седой сухонький дедуся с хутора «Вишневая балка» приписанного к Уманскому округу, назвавшийся Тимофеем Ивановичем разгрузился скорее всех. Накидав в подводу, добытой из валяющихся повсюду ящиков, длинной как лапша, стружки, пояснил, что довезет служивого до хутора «Куликова балка», а там ему напрямую, манивцями через бугор рукой подать до отцовского подворья. Прохор прилег на импровизированную «перину» и покусывая зубами стебелёк прошлогоднего цикория, или по простому «Пэтрива батиха», ушел в раздумье.

III

Когда это произошло… Когда в Прошкину голову забрели эти предательские мысли о том, что: «Иногородние теперь наши братья и что у нас с ними общая доля. Ведь говорили ж нам батьки наши и старики, что страшнее нету для казака, чем братание с пришлыми… Да-а, политика, итить её мать нехай!. А всё Яшка Лемех, стервец, красуясь в новенькой гимнастерке, вместо бешмета, утянутой наборным ремешком с подвешенным кинжалом, гавкал:
— Зараз и у Раду поизбыралы и иногородьних и черкэсив, нам с нымы тэпэрычко едыным шляхом ходыты прыйдэця, а вы браты, як сычи на гимни сыдытэ и вочамы лупаетэ. Тилькэ нэ розумни, та старорэжимни елемэнты, зараз нэ бачуть шо старовына пийшла гэть. А шо батькы, шо батькы? Батькы из цэрквы нэ вылазють, молютьця шоб зэмлю инша людына нэ захопыла. А нащо вона им? А хто ии зараз обробляты будэ? Сынив ихних побыло на вийни за царёвэ пузо. Шо? Ныхай паруе, або бурьянамы взьмэця? Захисту трэба? Розумийтэ дурни, нам ны потрибнэ ны чие захистнычество, мы сами булы всим захистом. Шо нам та Росияньскса допомога, хто кому допоможэ, мы им, чи воны нам?… Нагада нам здалася и клята наказна атаманьщина? Тылови крысы старшина та охвицирьё чэрэз губу плюе на наши головы. Проминаты с блядьмы на новому мости в Катэрынодари совэршають. А мы раком турэчину вывэртаемо та папахы згынувших зэмлякив та ихни ладанкы з мидалюкамы в торбы складаемо, шоб хочь их пид батькови иконы в ридных хатах покласты, та мамкы с жинкамы коло ных моглы свичькы запалыть… Сами будэмо житы. Бэз клятой вонючои России. Он на Дону браты, тэж такэчки думають…Сам; соби и атаманив выбэрэм, а иногородьним, тим шо лямку з намы бокы - обыбокы тягнуть с покон вику, та солдатам вошив з нами рахувавшим в окопах – могылах, зэмлю тэж дамо. Командирам нашим, тим шо пулям нэ кланялыся та на басурманив наши лавы водылы, тэж почет та слава по станыцям будэ спиватысь… А з остальнымы прыхлёбатылямы та с жидамы разбэрэмось… Всих в расход… До одьнёго.

И ведь поверили ж иуде, и сами иудами стали, Господь спросит, ой спросит… Предупреждал сотник Нэбрыйижа, что нельзя казакам от России отделяться, что свергая монархистов генералов и расстреливая образованных присягнувших Керенскому офицеров, поверив разнокалиберным кликушам и краснобаям, заигрывая с иногородней большевистской шелухой, мы сами того не ведая ввергнем Черноморье и Закавказье в такой хаос и сечу, что сморкаться красной юшкой будут и наши праправнуки, если они еще народяться.

IV

Припекало, Прохор снял черкеску и засунув её в полупустую торбу подложил всё это под голову.

— И поясок знимы,- не оборачиваясь сказал возница и как будто он видел все затылком, добавил, — И старайсь нэ носыть их будэнно, бо крыла складэшь за цэ, соколык. — старик шмыгнул носом и высморкавшись запел себе в усы:

Стойить гора высокая,
Попид горою гай, гай, гай.
Зэлэный гай, густэсэнькый,
Ныначэ справди рай.

Пид гаем въеться ричэнька,
Як скло вода блыстыть, блыстыть.
Долыною широкою
Бог зна, куды бижыть.


Прохор понял, что старик ждет вопроса, но специально его не задавал, что бы, ни вспугнуть начинающийся разговор, которому, скорее всего, придется перейти в откровения. Иваныч перестал петь и промычав что-то невнятное в отношении лошадей медленно бредущих по степному шляху, действительно продолжил говорить :

— В Уманьской, по за ту вэсну, козакив богато пострылялы за сэрэбряни цацькы та шашкы з хынджяламы. Ны дывылысь на тэ шо воны командирамы буллы у червоних конармиях. Воныж, шыбэныкы скажэни, як тикэ попрыходылы з вийны, то сталы по гулькам якшатысь, та на выглядкы якись то ихни ходыть и фастать, як братив рубалы пид Билой Глыной та Егорлыкськой… Тфу-у соромно… А тим жидовынам та иногородьцям-рэпаным, шо в станыци посидалы, завыдкы горло пэрэхватылы и пийшла «камса» по хатам … У того шашку, чи бэбута доброго, у того «музер» наградный вид Пархомэнка, побачилы, а то и просто чоботы нови та скрыпучи, або папаху бухарьского суру, Просылы зразу, як бы подарункы нехай зроблють новой власти, а воны нэрозумни, «дулю з таком» им скрутылы, чи гузно показалы… Ну чэрэз тыждэнь и побралы их усих… И нэ дывылысь на тэ що воны у Будэнного эскадроны та брыгады водылы . Прыплэлы им якэсь заговорщицькэ обчиство тай одибрав цацкы, всих на бэлыбни ий пострылялы.

Старик перекрестился, и продолжил прерванную песню:

У затышку, край бэрэжка,
Дэ вьяжуця човны, човны.
Там тры вэрбы схылылыся,
Мов журяться воны.

-Вже пролитае литочко
Настануть холода, холода.
Обсыпыться з нас лыстячко
Тай понэсэ вода.

До вас жэж мои вэрбоньки
Щэй вэрнэться вэсна.
А молодисть, нэ вэрнэться
Нэ вэрнуться года.


Прохор потянулся, делано зевнул и начал ещё остервенелее жевать былинку. Откровенничать явно расхотелось. Старик разбередил и так проснувшуюся ранее совесть и теперь попутную злобу на себя самого. Пытаясь съязвить, Прошка, памятуя казачьи адаты, обдумывал, как бы куснуть деда незаметнее, но что бы поддеть его нравоучительную позицию… Тимофей Иванович, нюхнув ветерку кашлянул и прервав песню вновь заговорил:

— Так шо сынку, сховай всэ и нэ дратуй чортив лысых, — дед сплюнул через левое плечо и перекрестился.
— А шо оцэ вас, дядичко, потянуло на старисть чумацькэ дило осваюваты. Чи дила якогось иньшого та по литам вашим нэ знайшлы бильшэ? Сыдилы б соби в хати або на лавци в садочку тай пташок райскых слухалы. Чи диты куска хлиба та мыску молока ны дадуть.

Старик съежился и обернулся через плечо, глянув зло на Прохора. Нависла гнетущая пауза, сильнее обозначился топот копыт, и скрип не смазанных колес подводы… Дед чуть громче продолжил песню:

Колысь було так вэсэло
На билом свити жыть, жыть, жыть,
А зараз мое сэрдэнько
И млие, и болыть.


Стойить гора высокая,
Зэлэный гай шумыть, шумыть.
Пташкы спивають голосно,
И ричэчка блыщыть.


Немного отмякнув, старик дребезжащим голосом проговорил:
— Вжэ ны нальють, ны молока ны горилкы… Удвох мы з бабкою осталысь з дорослих, а унукив восьмэро, старшому 12 лит а мэньшои 3 годочка як Матир Божя дозволыла ии на свит народытысь… Ото так хлопче… Як и нэ було у мэнэ трёх сынив тай дочкы.
— Тэж комсюкы побылы чи можэ били?
— Люды! - дед вздохнул и опустил голову, — Люды!

Кисти рук сжались в кулаки, до хруста до ломоты, до судороги. Гнев и стыд затуманили голову. Прохор хотел было подробнее распытать деда о том, кто именно и по какой причине, нанес старику такую страшную беду - обиду, но вовремя понял, что ничем не сможет помочь бедолаге, а сочувствие только ещё сильнее разбередит душу старого казака. Он с содроганием прогнал по своей памяти страшные эпизоды войны. Войны позорной и братоубийственной, участником которой он и был сам. А стоял он, как раз, за тех, о ком так с безысходной ненавистью упоминал этот седой попутчик, с разбитыми работой руками земляного цвета с узловатыми скрюченными пальцами.

Мелькнула мысль: «На батю походэ, такый жэж жылыстый та сгорблэнный. Живи воны, чи ни?» Прохор вздохнул и с горькою надеждой мысленно перекрестился, обратив взгляд к небу, затем стыдливо и как-то тоскливо стал молить Царицу небесную – великую заступницу Матерь Богородицу, чтобы подобная беда минула его хату и домочадцев.

— Трэба яктось з цим житы, — промолвил Прохор тихо и сам себе не веря, поперхнулся разжеванной травинкой.

Старик, казалось, его не услышал, а повторять сказанное казак не стал, вернее, понял, что не стоит повторять то, с чем он сам, внутренне, не был согласен.

Затянулось молчание. Прохор хотел уже обласкать деда и чем - то развеселить. Наконец, придумав какую фронтовую байку лучше сбрехать, повернулся через левое плечо к Иванычу, но сразу же осекся в своих помыслах. Тот сидел сгорбившись и плакал, беззвучно всхлипывая, вытирая мокрые глаза воротом пообтрепанной сорочки. Кони шли шажком, понуро опустив головы. Прелый запах прошлогоднего бурьяна щекотал ноздри.

— Люды… люды… Люды-человеки…

Андрей Лях
Ст. Уманская
Сентябрь 2016 г.

Автор: Андрей Лях


Источник: http://www.proza.ru/avtor/andreilyakh

Внимание! Мнение редакции КИАЦ может не совпадать с мнением автора статьи.

Категория: Российское казачество | Просмотров: 409 | Добавил: Сталкер | Теги: Андрей Лях | Рейтинг: 5.0/3
Всего комментариев: 3
3  
Внимательно прочел. Хоть и не все понимал с первого раза. Но все понятно!!! Петрович спасибо.! Видно в ударе. Заметил если Петрович с форума пропал значит душу лечит.А лекарство для него -это творчество и его воплощение вот в такие произведения или картины. Спаси Бог!

0
2  
Если человек талантлив, то он талантлив во всем. Но поражает не только КАК пишет наш уважаемый Андрей Петрович Лях, а глубина того, ЧТО он передает во внешне простых и бесхитростных словах героев его рассказа - казаков, пронизанных мудростью и думами их предков.
Кажется, что не он, Андрей, а они - деды и прадеды через него пытаются напомнить о том, чего нельзя забывать и что необходимо сохранить и довести до нынешних поколений.

1  
Вспоминаю детство.

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]